Путь в литературу Кирилла Щесняка начался ещё в детстве, однако затем на долгие годы главным делом его жизни стали наука и профессиональная деятельность. Спустя время поэзия вновь вернулась к нему — уже не просто как увлечение, а как внутренняя необходимость, способ осмыслить происходящее, услышать себя и выстроить честный разговор с миром.
Кирилл Щесняк работает в жанре философской и исповедальной лирики. В его стихотворениях звучат темы внутренней боли, одиночества, поиска целостности, преодоления кризисов и возвращения человека к самому себе. Автор признаётся, что пишет не ради красивого звучания, а для того, чтобы «выдохнуть» то, что невозможно выразить обычными словами.
Мы поговорили с Кириллом о его творческом пути, соединении науки и поэзии, внутренней свободе автора, современной литературе и о том, какую роль поэтическое слово играет в жизни человека.
— В какой момент вы поняли, что стихи стали для вас не просто увлечением, а внутренней необходимостью, ведь писать вы начали давно, но серьезно творчеством занялись относительно недавно?
— В детстве стихи были для меня чем-то естественным, как дыхание. Тетрадка, ручка и строчки сами ложились на бумагу. Но потом в моей жизни появились цифры, планы, диссертации, стратегии. Двадцать пять лет я строил «внешнее» и почти не оборачивался на назад. Снаружи – пик успеха, внутри – выжженная земля.
Возвращение к поэзии не было озарением или «голосом свыше». Однажды вечером я просто смотрел свои проекты и вдруг осознал: ни один из них не говорит о том, кто я такой на самом деле. Я нашел старые детские тетради, читал их – и улыбался сквозь слезы. В ту же ночь я написал первое за четверть века стихотворение. Оно не было «красивым», оно было честным. Именно тогда я понял: писать нужно для того, чтобы дать волю чувствам, которые слишком долго молчали.
— Вы говорите, что пишете для того, чтобы «выдохнуть». Что именно вы вкладываете в это определение?
— Представьте, что вы долго ныряли и задерживали дыхание. Легкие горят, организм требует воздуха. То же самое происходит с эмоциями, которые годами копились внутри. Мы привыкаем держать лицо, быть эффективными и успешными. Это изматывает. Но боль, страх, одиночество никуда не исчезают — они лишь копятся, превращаясь в невыносимый груз.
В какой-то момент я достиг своего предела. Стихи стали единственным местом, где можно было наконец разжать челюсти и выдохнуть. Для меня это значит признаться себе в том, что днем я скрываю даже от самого себя: в усталости, страхе, вине, тоске или нежности. Пока эти чувства заперты внутри, они давят. Но стоит им лечь на бумагу – и я снова могу смотреть на мир открытыми глазами, а не сквозь пелену.
— Какие переживания или события чаще всего становятся поводом для рождения стихотворения? Насколько ваши стихотворения автобиографичны? Можно ли через них узнать вас настоящего?
— Мои стихи автобиографичны до боли. Два брака, поиски понимания, трудоголизм, ставший формой бегства от реальности — я так уходил в работу, что забывал о жизни. Мои слова понятны каждому, кто хоть раз оказывался в кризисе.
Стихотворение – это не дневниковая запись, оно не обязано быть точным в датах или именах. Оно точнее факта, потому что передает правду чувства. Факт говорит: «было два брака». Стихотворение говорит о том, каково это – любить и не уметь быть рядом. Можно ли через них узнать меня настоящего? Да, даже слишком хорошо. В этих неуклюжих, порой резких строках я настоящий – гораздо больше, чем в любой монографии. Монографии – о работе. Стихи – обо мне.
— Вы подчеркиваете, что не стремитесь писать просто «красиво». Что, по вашему мнению, делает стихотворение настоящим?
— Что такое «настоящее» стихотворение? Сегодня каждый может взять ручку, составить выверенные и технически безупречные строки. Но они могут оставить душу холодной. Настоящее стихотворение – это то, после которого читатель на секунду замирает, потому что узнал в нем себя. Он не восхищается автором, он узнает собственную боль или радость.
Что делает текст таким? Только правда и искренность. Красота – понятие субъективное, мода меняется, а искренность вечна. Если автор пишет от чистого сердца, не пытаясь понравиться критику, текст обретает жизнь и находит отклик. Сейчас я работаю с людьми, находящимися на грани. Им не нужны безупречные строфы. Им нужна правда – хриплая, надорванная, как у Высоцкого. Одно честное слово, сказанное с надрывом, способно спасти.
— Бывает ли, что спустя несколько месяцев или лет вы перечитываете свои стихи и воспринимаете их совершенно иначе?
— Постоянно. В старых строках я часто узнаю человека, которого уже нет – прежнего себя, еще не знающего того, что открылось мне сегодня. Мои стихи – это дневник. В них я вижу свои старые раны, слышу крик боли, наблюдаю, как менялась интонация: от отчаяния к принятию, от вопроса к ответу.
Иногда я читаю написанное годы назад и удивляюсь: «Неужели я так чувствовал?» Это маркер роста. Поэзия фиксирует состояния, которые обычная память стирает. Это карта моего внутреннего пути. И если текст больше не отзывается прежней болью, я понимаю: терапия словом сработала. Я прошел этот этап.
Иногда возникает искушение переписать старые строки, но я этого не делаю. Это было бы нечестно. Стихотворение – слепок того периода, а я сегодня – уже другой человек.
— Какие обстоятельства помогают вам настроиться на творчество, или муза приходит внезапно?
— Строгих ритуалов нет. Стихотворение чаще выбирает меня, чем я его. Оно приходит в самые «неудобные» моменты: поздно ночью, в дороге, между рабочими встречами. Я научился не спорить: если строчка постучалась, надо открыть. Если нет бумаги под рукой, наговариваю на диктофон.
Вы ведь сами понимаете, что муза – это не барышня с пером, приходящая в строго обозначенное время. Поэтому я не создаю «условий для творчества». Свечи, ритуалы, идеальный стол – это красиво, но это про комфорт, а стих рождается не в комфорте. Он рождается на краю, там, где заканчиваются слова и начинается выдох.
Единственное, что я умею, – не мешать процессу. Не откладывать ручку, не говорить себе: «Допишу потом». Потому что «потом» этот выдох уже не тот. Он либо случается сейчас, либо не случается вовсе.
— Вы также занимаетесь психологией. Может ли поэзия, на ваш взгляд, стать для автора или читателя своеобразной психологической помощью?
— Безусловно, это мощный терапевтический инструмент. Когда человек проживает сложные чувства – страх, горе, тревогу, – ему бывает трудно облечь их в слова. Они «зависают» внутри, нанося вред. Метафоры же позволяют описать это состояние в безопасной форме, прожить его и осознать.
Для читателя поэзия работает как валидация. Человек находит строку и понимает: «Со мной всё в порядке. Я не один». Это снижает тревогу и дает опору.
Но у поэзии есть предел. Она не заменяет терапию, не лечит зависимости и не исцеляет глубокие травмы. Она может подсветить проблему, поддержать, дать язык для её описания. Дальше начинается другая работа – с психологом, врачом или сообществом. Кажется, я потому и совмещаю поэзию и психологию, что вижу грань: стихи открывают дверь, а терапия помогает войти и не убежать.
— Как вы оцениваете состояние современной литературы? Становится ли она глубже или все чаще ориентируется на быстрое развлечение читателя? Способна ли серьезная литература конкурировать с социальными сетями, короткими видеороликами и привычкой воспринимать информацию небольшими фрагментами?
— У литературы разве могут быть конкуренты? Несмотря на то, что мир изменился, литературе не нужно бороться с пятнадцатисекундным видеороликом за внимание аудитории. Их даже нельзя сравнивать. Соцсети – это развлечение, порождающее клиповое мышление, что, на мой взгляд, губительно. Литература же, напротив, заставляет человека остановиться. Это принципиально разные процессы.
Серьезная литература предлагает иное качество времени. Ролик дает дофамин «здесь и сейчас», а книга или стихотворение – смысл, который остается с тобой надолго. Я верю, что запрос на смыслы будет только расти: в конечном счете человеку важно не просто развлечься, а понять, зачем он живет.
Книга никогда не проиграет. Пока есть люди, которым тесно жить фрагментами, у литературы будет свой читатель. Пусть не миллионный, но настоящий.
— Что бы вы хотели, чтобы человек почувствовал после знакомства с вашими стихотворениями?
— Честно? Я не жду ничего грандиозного – ни «прозрения», ни «катарсиса». Мне важно, чтобы человек хотя бы на секунду узнал в моих строках что-то свое: знакомую усталость, тишину или мысль, которую он и сам боялся додумать до конца.
Если после прочтения он подумает: «Я так же чувствую», – этого мне достаточно. Литература не обязана спасать мир. Она обязана быть честной. Все остальное – уже дело самого человека.
Интервью провела Валерия Богданова
